Сейчас хорошо учат? Или будущий успех в профессии целиком зависит от того, что человек должен учиться сам? Насколько это корректное суждение?
Базовые знания должны быть. И учителя должны быть. Самоучки в нашей профессии не приветствуются. Мне с учителями повезло. В клиническую ординатуру ГИДУВа я пришел сразу после окончания института. Разница в возрасте между заведующим кафедрой и мной была 40 лет. Периодически я слышу истории, как притесняют начинающих сотрудников, боятся конкуренции со стороны молодых. Я с этим не сталкивался. Петр Иванович Лебехов (руководил кафедрой с 1971 по 1990 год) 1921 года рождения, Александр Александрович Куглеев (руководил кафедрой с 1990 по 1997 год) 1932 года рождения. Мои руководители относились ко мне по-отцовски. Они прекрасно понимали, что жили тогда, когда меня не было, а я должен жить, когда не будет их. Мы – представители разных поколений, и ситуации, при которой ученик слишком быстро шагает и его следует притормозить, возникнуть не могло. Мне всегда старались помочь, и я благодарен за это своим наставникам, своим старшим товарищам, поскольку понимаю, насколько это было важно.
В каком возрасте Вы приступили к преподавательской работе?
Преподавать я начал после окончания клинической ординатуры, ещё в очной аспирантуре, которую досрочно закончил и перешёл на должность ассистента кафедры. Мне тогда исполнилось 26 лет. Было нелегко, поскольку в качестве врачей-слушателей приезжали офтальмологи многих республик Советского Союза с гораздо большим стажем и опытом, нередко заведующие офтальмологическими отделениями, иногда преподаватели других институтов. Поэтому у меня изначально не возникало желания «воспитывать», а на экзаменах я всегда ставил пятерки. Периодически у меня вызывает удивление, когда преподаватели, не всегда способные научить чему-либо, проявляют излишнюю требовательность к студентам, существенно переоценивая значимость преподаваемой дисциплины для дальнейшей жизни обучаемых. Да и потом, никто не отменял русскую пословицу: «В 20 лет ума нет и не будет…». Если вы хотите показать, что в своей узкой области знаете больше, то другому знаний это все равно не прибавит, а осадочек останется… Поэтому я придерживаюсь старого профессорского подхода: оценивать знания «с запасом», чтобы людям было приятно, и чтобы они не уходили с ощущением униженности и озлобления.
Как я уже говорил, меня учили хорошо, ненавязчиво. Что касается того, как учил я, то бывало по-разному. Хуже всего получается учить своих друзей и знакомых. Я уже был ассистентом кафедры, когда к нам в качестве клинических ординаторов поступили на обучение мои однокурсник и однокурсница из соседней группы. Мы были знакомы с 17-ти лет и они, учитывая этот факт, небезосновательно рассчитывали на ряд преференций. Очевидно, такая ситуация не способствовала укреплению трудовой дисциплины, но два года пролетели быстро. Чему лично я был рад. Но с тех пор к обучению у меня выработался такой же подход, как и к лечению. Это дело добровольное. Над душой каждого постоянно стоять не будешь. Поэтому хочешь получать знания – получай, хочешь отдохнуть на время учёбы – отдыхай. Это личное дело каждого.
И ещё один печальный факт. У меня было много толковых клинических ординаторов с хорошими руками, которые, в силу различных обстоятельств, оказались вне хирургии. Кто-то на поликлиническом приеме, кто-то на научной работе, кто-то вообще ушёл из специальности. Конечно досадно, когда ты долго учил человека, а потом всё это – в никуда. Возможно, причина заключалась в «эпохе перемен». Мы окончили институт в 1984 году, а дальше – 90-е. Я знаю многих представителей своего поколения, которые, после окончания ВУЗа, а иногда и ординатуры с аспирантурой никакого отношения к медицине в дальнейшем не имели.
В июне 2015 года в Санкт-Петербурге состоялся 41 международный конгресс EPOS Европейского офтальмологического педиатрического общества. Едва ли не единственный случай, когда в России проводилась конференция, статус которой можно смело назвать «международным». Существует ли шанс у конгресса «Белые ночи» перейти от формулировки «с международным участием» (хотя по-английски он и звучит как “International”) к «международному» в полном смысле слова?
Некорректная постановка вопроса. Этот конгресс был организован 31 год назад Юрием Сергеевичем и Тэдом Черни. Это был российско-американский конгресс, на первых порах, скорее, американо-российский. К нам приезжали пять президентов Американской академии офтальмологии. У нас был весь цвет тамошний медицины…
…которые приезжали как докладчики. А я под статусом «международный» имею в виду конгресс, куда бы приезжали офтальмологи из разных стран в качестве участников.
В свое время турки к нам приезжали, их было человек 150, офтальмологи из Ирана, большими группами приезжают доктора из Узбекистана, Казахстана, других бывших союзных республик. Когда-то «Белые ночи» считался самым крупным офтальмологическим форумом на Северо-Западе Европы. Надеюсь, когда-нибудь конгресс вернет себе прежний статус.
Не могу не задать вопрос о Вашем отце, Юрии Сергеевиче Астахове. В одном из интервью газете «Поле зрения» Юрий Сергеевич сказал, что Вы, окончив университет, продолжили учебу в ГИДУВе, 23 года там проработали и вернулись в университет уже в профессорском звании. «Так что никто не может обвинить меня в том, что Сергей «вырос» благодаря мне». Каким Юрий Сергеевич остался в Вашей памяти? Что Вы унаследовали от отца?
Для меня Юрий Сергеевич – старший товарищ. У меня с детьми не такой контакт, какой был между мною и отцом. Я появился на свет, когда Юрию Сергеевичу был 21 год, а я свою семью создал только в 40 лет. Понимаете, разрыв между мной и отцом – 20 лет, а между мной и детьми – 40 и 45. Это поколенческий разрыв. Однако, в моем случае это хорошо, потому благодаря детям я «остаюсь в теме». С ними легче понимать, чем живет, что хочет подрастающее поколение.
Кстати, Юрий Сергеевич не очень-то и хотел, чтобы я был офтальмологом. У нас не было четкой установки пойти в этом направлении. В нашей семье четыре поколения врачей, подрастает пятое. И почти никто не повторял специальности…
…специальности да, не повторяли, но шли в медицину.
Медицину да, повторяли, но как обширную часть общечеловеческих знаний, искусства. Меня крайне удивил факт объединения РАМН с Академией наук, потому что с моей точки зрения, медицина к науке, как таковой, если сравнивать с математикой, физикой, химией, отношения не имеет. Даже на эмблеме Первого медицинского института написано изречение Гиппократа Medicina Ars Noblissima – «Медицина – благороднейшее из искусств», заметьте – искусств, но не наук!
Поскольку мы дружили с Владимиром Андреевичем Алмазовым, заведующим кафедрой факультетской терапии и основателем Института кардиологии (в настоящее время НМИЦ имени В.А. Алмазова), я поначалу думал стать кардиологом. Полтора года проработал в отделении интенсивной терапии, первая моя научная статья была посвящена нестабильной стенокардии. Но однажды, когда я учился на 5 курсе, меня вызвал к себе Отари Александрович Джалиашвили, который заведовал тогда кафедрой глазных болезней Первого медицинского института и задал мне вопрос, есть ли такая область медицины, без которой я не представляю свою жизнь. Я был несколько ошарашен вопросом. «Честно говоря, я вообще могу представить свою жизнь без медицины», ‒ ответил я. «Тогда, что тут думать, иди в офтальмологию. Тебе что, Алмазов поможет больше, чем твой отец или я?» И он был прав, потому что Отари Александрович был моим оппонентом и на кандидатской, и на докторской диссертации. Более того, он был великолепный методист. Когда я отдал один экземпляр кандидатской Отари Александровичу, а второй ‒ своему научному руководителю профессору П.И. Лебехову, а затем получил их обратно, то увидел, что в них взаимоисключающие замечания. А тогда много писали, писали от руки, на обратной стороне страницы или между абзацами. Я исправил всё, на что указал О.А. Джалиашвили, принес П.И. Лебехову, и он, перечитав сказал: «А вот теперь всё хорошо!»
Отари Александрович был моим оппонентом и на докторской диссертации и фактически он определил выбор моей медицинской специальности. Он был нормальный, трезвомыслящий грузин: «Лучше, чем я и отец тебе никто не поможет. У тебя прекрасная библиотека – сэкономишь на книгах, когда будет необходимо, мы тебя поддержим. Офтальмология – красивая специальность, не пожалеешь». И поскольку человеку, свойственно искать линию наименьшего сопротивления, я подумал, а зачем штурмовать новые высоты с подножия горы. Это было логично. Могу с уверенностью сказать, Отари Александрович на 100 процентов был прав. Я ни разу не пожалел.
Ещё несколько слов об учителях. Будучи аспирантом и ассистентом, я регулярно дежурил по «скорым» дням. А в период между клинической ординатурой и очной аспирантурой был даже оформлен на должность врача-дежуранта Городской глазной больницы №7. Городская глазная больница, клиническая база кафедры ЛенГИДУВа, дежурила большую часть недели. Часто поступали больные с травмой глаза и его придаточного аппарата. Поскольку офтальмотравматология – самая сложная область в нашей профессии, это была хорошая школа, но сказывался недостаток опыта. Чтобы компенсировать его, во время дежурства я мог позвонить Юрию Сергеевичу, Александру Александровичу Куглееву, Отари Александровичу Джалиашвили в любое время, в 3 часа ночи, в 5 часов утра. Всегда получал от них дельные советы, которые помогали мне, а следовательно, и пострадавшим. Честно говоря, сейчас я с трудом представляю себе, что кто-то из ординаторов может среди ночи набрать номер профессора или академика и попросить о консультации. А ректор наш, главный специалист по скорой помощи, вообще решил, что дежурства нам не нужны и отказался от них. Хотя каждый вторник раньше всегда был фиксированным днём дежурства по городу для клиники глазных болезней 1-го медицинского института. Не думаю, что в условиях резкого роста глазного травматизма было целесообразно убирать из системы подготовки специалистов эту часть работы.
IMO — старинное оборудование вдоль стен центра. Барселона
«Капсула времени» — проект Первого медицинского университета. Вы, как офтальмолог, какие предметы, связанные с офтальмологией, вложили бы в капсулу времени, чтобы через 100 лет ее открыли наши потомки?
Я очень скептически отношусь ко всем этим делам. Не буду останавливаться на деталях того, что там замуровали. Это было освещено в средствах массовой информации. Не уверен, что потомков это сильно порадует и заинтересует. А вот предметы, связанные с офтальмологией, которые интересно было бы посмотреть через 100 лет в капсулу не поместятся. Между тем, есть достойные примеры того, как можно протянуть связующую нить через время. И пространство для этого можно найти. И не замуровывать, а демонстрировать процесс эволюции. В 2017 году я приехал в Барселонский Институт Микрохирургии Глаза (IMO). Клинический центр, площадью в 24 000 кв. метров, современнейшая архитектура знаменитого Жозепа Льинаса, великолепное оснащение, прекрасные специалисты. Вдоль стен расположены ниши, закрытые стеклянными панелями, а за ними наша история в виде тех приборов и оборудования, которые когда-то использовались в работе нашими предшественниками. Это выглядит очень эффектно и напоминает эволюционное древо человека.
42 года назад, впервые придя в городскую глазную больницу на Моховой улице, которая существует там с 1840 года я увидел дореволюционные периметры Ферстера, офтальмометры Жаваля, рефрактометры Хартингера, старинные щелевые лампы, первые операционные микроскопы и первые отечественные лазеры. Все это было и могло бы составить прекрасную экспозицию. После получения нового оборудования вся эта роскошь была сгружена в подвал. Подвал, как водится, затопило, и всю технику выкинули на помойку. Жаль!
Сергей Юрьевич, благодарю Вас за интервью и позвольте выразить уверенность в том, что у нас еще будет не один повод для радости!
Интервью подготовил Сергей Тумар
Фото из личного архива С.Ю. Астахова
2026
