Сергей Юрьевич, позвольте немного отвлечься от грустной темы. На сайте Университета, на страничке, посвященной истории кафедры офтальмологии, есть такая фраза: «С 2013 года кафедра процветает (выделено мной) под руководством профессора С.Ю. Астахова». Поясните, пожалуйста, по каким направлениям кафедра «процветает»?
Честно говоря, я не слежу за сайтом и не знаю, кому принадлежит эта забавная фраза. По-хорошему сайт надо переделывать. Что касается 2013 года, когда я стал заведовать кафедрой, она в значительной степени действительно процветала. Юрий Сергеевич [Астахов] сумел собрать замечательный коллектив профессионалов, среди которых – 5 докторов наук. Такого на нашей кафедре раньше никогда не было. Фактически у нас была возможность обеспечить работу по всем основным направлениям современной офтальмологии. И такое положение дел просуществовало с 2013 по 2020 год. Пандемия – это водораздел. Что я себе могу поставить в заслугу? Последние пять с половиной лет мы выживали. В нашем распоряжении было 19 коек в отделении пересадки почки. Всё! Но нам удалось сохранить коллектив. За исключением пяти человек, которые покинули этот мир. Это три профессора: Юрий Сергеевич Астахов, Сергей Александрович Новиков, Елена Ивановна Устинова; один аспирант, получивший прекрасную подготовку – Дмитрий Андреевич Яровой и больничный ординатор, очень хороший офтальмохирург – Валерий Русланович Грабовецкий. Трое из пяти сотрудников умерли от ковида. Это – невосполнимые потери. Поэтому с 2013 по 2020 год фраза «кафедра процветает» близка к истине, а с 2020 года по сегодняшний день, как я уже сказал, для нас настал период выживания.
Есть специальности, где период подготовки очень продолжительный, а период расцвета довольно короткий. Офтальмохирургия – одна из них. Это надо вовремя понять. Юрий Сергеевич, например, после 65 лет в операционную уже не ходил, хотя был одним из тех, кто стоял у истоков микрохирургии в Советском Союзе. Он был очень хороший офтальмохирург.
Так было...
Так стало
Речь идет о глаукомных операциях или не только?
Не только. Он выполнял разные операции. В 1997 году, первый в Санкт-Петербурге, начал проводить эксимер-лазерную коррекцию зрения. Прекрасно владел различными методами экстракции катаракты. И я, кстати, придя в офтальмологию в 1984 году застал ещё интракапсулярную экстракцию катаракту. Несколько позже перешли к экстракапсулярной экстракции, а затем наступила эпоха факоэмульсификации (ФЭ). Мне довелось застать хирургов, которые оперировали без операционного микроскопа. А сейчас…
Впервые попав в Соединенные Штаты в 1993 году, я посетил ряд частных клиник, которые принадлежали выдающимся офтальмохирургам. Это были широко образованные и весьма респектабельные люди, которые могли позволить себе приобрести на аукционах работы Ренуара и Фаберже. Они могли небрежно махнуть рукой, узнав, что я оперировал катаракту экстракапсулярным методом, а на вопрос, какие у них бывают осложнения, отвечали, что осложнений у них не бывает. Это вовсе не была фигура речи. Эти хирурги оперировали по 30-40 больных в день. Они не теряли время на бумажную работу, а просто наговаривали на диктофон всю необходимую информацию.
Операционный день начинался в 8 утра. Хирург работал в двух смежных операционных. Он подходил к операционному столу – операционная сестра на месте, пациент на месте, операционное поле обработано, векорасширитель вставлен. Хирург проводит ФЭ, переодевает халат и перчатки и переходит в соседнюю операционную, где его ждет полностью подготовленный к вмешательству следующий больной. Десять минут на операцию и вновь перемена рабочего места. Так был организован операционный день американского катарактального хирурга в далёком 1993 году, а в это время у нас активно обсуждали тему конвейера. О чем тут говорить.
На нашей кафедре есть хирурги, которые могут делать по 1500 – 2000 операций в год. Если бы не бумажная работа, могли бы выполнять и больше. Японский хирург Т. Акахоши делал от 8 до 10 тысяч операций в год. Один! На самом деле все упирается в организацию труда. Я, при всем желании, больше трех человек в час прооперировать не могу: если на собственно операцию уходит 10-15 минут, то на подготовку пациента, закапывание капель, обработку операционного поля и т.д. требуется почти столько же.
Так вот, возвращаясь к американским хирургам. Это были врачи, нередко военные, поколения Юрия Сергеевича, которые прошли Вьетнам, Камбоджу, Лаос, которые могли провести операцию подручными инструментами в соломенной хижине.
Позже, в конце 90-х годов, в начале 2000-х, в Америке я познакомился с молодыми хирургами, которые делали тысячи однотипных операций ‒ факоэмульсификаций, лазерных коррекций. Но им было необходимо хорошее оборудование и качественное инструменты. Они уже не представляли себе как вообще можно работать без этого. Разумеется, технологический прогресс не остановить, но бывают ситуации, требующие знаний и умения работать в разных условиях. Мне, как руководителю кафедры и клиники офтальмологии приходится, отнюдь не от большого желания, а вследствие того, что положение обязывает, браться за сложных больных, с многочисленными вмешательствами в анамнезе, случаями сочетанной патологии. Конечно, когда вы делаете четвертую по счету пересадку роговицы, а предыдущие три сделаны не вами, рассчитывать на гарантированный хороший результат не приходится. Но пациент надеется, следовательно должен надеяться и врач.
Мы дружим с Эрнстом Рифгатовичем Мулдашевым. Некоторые коллеги скептически относятся к его техникам, аллопланту и т.д., но он работает на своем поле, не возделанном, куда никто особенно не стремится. К сожалению, не являются исключительными ситуации, когда имеющиеся в распоряжении врача методики не приводят к положительному результату. Я помню, как у одного нашего доктора умирала супруга от онкологии. У неё была терминальная стадия болезни, несмотря на три десятилетия неравной борьбы, колоссальную силу воли и желание жить. Методы современной «европейской» медицины оказались бессильны, и врачи отказывались продолжать лечение. А ведь больной должен каким-то образом с этим доживать, и желательно не в хосписе. Поскольку не все способны осознать, что наша жизнь, это короткий эпизод в судьбе и мелочь по сравнению с Вечностью, нужна надежда. Э. Мулдашев даёт пациенту надежду на исцеление. И важно, что в ряде случаев оно происходит.
Извините за небольшое отступление. И возвращаясь к теме процветания, думаю, что в новых условиях мы сможем к нему вернуться. Хотя ясно понимаю, что далеко не все благополучно. Особенно, в деле подготовке молодого поколения врачей.
Пожалуйста, поясните.
Я начинал в ГИДУВе. Мой первый руководитель и заведующий кафедрой Петр Иванович Лебехов во время Великой Отечественной войны был главным офтальмологом Северного флота, имел звание полковника, работал в Военно-морской медицинской академии (в 1956 году преобразована в военно-морской факультет ВМА им. С.М. Кирова – прим. ред.) говорил, что для преподавателя института усовершенствования врачей на первом месте стоит подготовка кадров, на втором – лечебная работа, на третьем – научная деятельность.
В любом университете на первом месте должна стоять подготовка смены. А какая смена растёт у нас? Взять, к примеру, ЕГЭ. Я, конечно, многое понимаю – у меня два сына поступали недавно, и я догадываюсь, откуда приезжают абитуриенты с самыми высокими баллами и почему у нас принимается, скажем, тысяча человек на все факультеты, а заканчивают 700. С самого начала закладывается процент на «усушку и утруску». Речь идет о молодых людях, которые, вследствие, скажу мягко, разных требований в разных регионах нашей большой страны получали на ЕГЭ около трехсот баллов, а иногда и выше, становились студентами, а затем, в силу крайне низкого уровня подготовки, отчислялись.
Аналогичная система с приёмом в клиническую ординатуру. Уже не первый год к нам приходят ординаторы, которых мы вообще не знаем! Когда я работал в ГИДУВе, было всё понятно: своей базы для подготовки нет. У нас учились слушатели из Первого медицинского, Cанитарно-гигиенического, Педиатрического институтов, Военно-медицинской академии, которые затем формировали кадровый состав кафедры Института усовершенствования врачей.
Казалось бы, работа со студентами в университете – иное дело. Начиная с 4-5 курса, преподаватели уже присматриваются к ним, чтобы понять, для кого представляет интерес будущая специальность и кто может представлять интерес для профессии. Но пошёл процесс деградации. Он начался с ликвидации субординатуры, затем упразднили интернатуру. Сейчас из всех заинтересованных студентов, мы, в лучшем случае можем взять в клиническую ординатуру лишь старосту СНО (Студенческого Научного Общества), и то, если у него после окончания университета будет достаточно баллов! А что делать молодым людям, которые мечтают связать свою профессиональную жизнь с офтальмологией, которые ещё на 4-5 курсе определились с выбором, которые «ходят и слушают», готовят и выступают с очень интересными докладами на ежегодных студенческих конференциях. Но теперь для поступления в ординатуру нужны баллы, а для получения баллов – публикации в рецензируемых журналах, волонтерство, аккредитация, стаж не менее двух лет в качестве среднего медперсонала и т.д. О чем мы вообще говорим…
Вы уже частично коснулись зарубежных поездок. Расскажите о них подробнее. Я знаю, Вам есть что вспомнить.
Моя первая поездка в Соединенные Штаты была, по большому счету, случайной. В Петербург прилетел Тэд Черни, тогда владелец нескольких частных клиник в Глендейле – северном пригороде Лос-Анджелеса, а впоследствии – профессор Вандербильдского университета в Нэшвилле.
… С кем Юрий Сергеевич организовал первую конференцию «Белые ночи» …
Точно! В 1993 году, Тэд Черни, как потомок русских эмигрантов первой волны решил посетить Родину своих предков. Его дедушка, военный врач Сергей Николаевич Черных и бабушка Валентина Васильевна, вынуждены были покинуть Иркутск и перебраться в 1921 году через Иокогаму в Сан-Франциско. Отец Тэда, тоже врач, Леонид Сергеевич Черных упростил фамилию для лучшего восприятия в англоязычной стране. Бабушка Тэда была урождённой Валентиной Васильевной Второвой, родственницей Н.А. Второва, обладателя крупнейшего состояния в России начала ХХ века, «русского Моргана», убитого в 1918 году. По иронии судьбы, его московский особняк в Спасопесковском переулке, так называемый «Спасо-Хаус», стал резиденцией американского посла в СССР и России. Широкой аудитории это место стало известно благодаря тому, что посол США У. Буллит устроил в нём Фестиваль весны, превратившийся в романе М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита» в Великий Бал у Сатаны. Итак, поскольку любовь к родине предков в 1993 году стала относительно безопасной, то Тэд Черни приехал по приглашению А.А. Собчака в Петербург и выразил желание выступить с докладом перед врачами городской глазной больницы на Моховой, 38. Доклад был на тему поражения глаз у больных с сахарным диабетом. Поскольку русским языком он только собирался овладеть, а у технического переводчика, присланного тогдашним Комитетом мэрии по здравоохранению знания по медицине вообще и по офтальмологии в частности, отсутствовали, то врачи, собранные на мероприятие, сильно заскучали, а Юрию Сергеевичу, окончившему с золотой медалью первую ленинградскую мужскую английскую школу, пришлось взять на себя функцию ведущего. Всё прошло хорошо и у наших новоиспечённых американских друзей (Тэд приехал со своей женой Арлин, которая вела его бизнес и сопровождала в поездках, пока позволяло здоровье) возникло желание пригласить грамотного молодого англоговорящего офтальмолога на съезд Американской академии офтальмологии (ААО), который в тот год проводился в Чикаго. Выбор пал на меня, поскольку я уже был доцентом кафедры офтальмологии ГИДУВа и мог поделиться приобретённой информацией с большим количеством врачей, приезжавших для повышения квалификации. На съезде я «проходил» как офтальмолог-резидент из Глендейла, поскольку участие для иностранцев, не являющихся членами ААО было недёшево. Мне выдали соответствующий бэйдж, и я стал почти местным жителем. Из Чикаго мы перелетели в Лос-Анджелес, где я имел возможность познакомиться с работой офтальмологической службы UCLA (University of California, Los Angeles). Первый офтальмологический госпиталь произвел на меня неизгладимое впечатление, так как уже тогда в офтальмологии США произошёл переход на амбулаторную хирургию. Я очутился, как мне показалось, в недосягаемом будущем: одно- , двухместные палаты с большими телевизорами, отдельными санузлами; посты медсестёр, оборудованные компьютерами, и… совершенно пустые коридоры. Нет людей. Если помните, в свое время нас пугали нейтронной бомбой, после которой людей не будет, а материальные ценности останутся. Меня не покидало ощущение, что на госпиталь упала нейтронная бомба. Всё здорово, а пациентов нет! Потому что хирургия одного дня. Потому что самое дорогое – содержать койку, гораздо дешевле – прооперировать и отпустить.
В тот приезд мне удалось побывать и в Институте офтальмологии Джулиуса Штайна (Jules Stein Eye Institute) и в научно-исследовательском центре Доры Штайн, находящихся на территории кампуса Калифорнийского университета Лос-Анджелеса (UCLA). Предки Джулиуса Штайна переехали в Америку из Российской империи, сам он окончил Чикагский университет, работал офтальмологом, неплохо играл на скрипке и саксофоне, подрабатывая на свадьбах. В конце концов он оставил врачебную деятельность, полностью переключился на индустрию развлечений и стал одним из основателей корпорации МСА. Заработав много денег, стал филантропом и в 1966 году основал институт офтальмологии имени себя при Калифорнийском университете. Хороший пример того, как богатство одного человека может приносить пользу многим.
