Из Лос-Анджелеса я поехал в Сан-Франциско, где находится штаб-квартира Американской академии офтальмологии (ААО). В те годы на посту исполнительного вице-президента ААО находился Данбар Хоскинс (Dunbar Hoskins), потомственный офтальмолог, известный учёный, продолживший дела своего учителя – Роберта Шаффера, и выдающийся организатор, благодаря которому Академия превратилась в крупнейшую в мире ассоциацию офтальмологов, объединяющую 32 тысячи специалистов из многих стран. Он занимал свою должность с 1993 по 2009 год. Американская академия офтальмологии сродни парламентской республике, где президент избирается на один год, выполняет представительские функции и фактически решает не так много. Управление Академией возложено на исполнительного вице-президента. Данбар решал все вопросы. С Юрием Сергеевичем они были ровесниками и добрыми приятелями. Он приезжал к нам в гости, мы приезжали к нему. Последняя встреча отца с Данбаром произошла в ноябре 2019 года в Сан-Франциско, когда там проходил очередной съезд ААО.
В свое время я слышал от своей матушки, 51 год проработавшей на кафедре электрохимии Ленинградского университета и стажировавшейся в 1969—1970 гг. в Чехословакии, а в 1972 году в Венгрии, что в этих странах заведующие кафедрой, достигшие пенсионного возраста не цепляются за место, поскольку за ними сохраняется большая часть зарплаты, рабочий кабинет и уважение. Они получают статус «professor emeritus» и продолжают вести исследовательскую работу, не отвлекаясь на решение административных вопросов. Вы остаётесь востребованным человеком, с мнением которого продолжают считаться. И Данбар Хоскинс до своего ухода из жизни в январе 2024 года продолжал заниматься вопросами развития Академии, был professor emeritus кафедры офтальмологии Калифорнийского университета в Сан-Франциско (UCSF) и director emeritus в основанном им Фонде Исследования Глаукомы (Glaucoma Research Foundation), инвестировавшего в исследования более 70 млн долларов.
Там же, в Сан-Франциско, я познакомился с молодыми офтальмологами, которые теперь определяют лицо американской офтальмологии. Их статьи я часто вижу в журнале “Ophthalmology”, печатном органе ААО.
В 1994 году в Санкт-Петербурге открылся городской офтальмологический центр на 300 коек на базе многопрофильной больницы №2, куда фактически переехала Моховая, 38. Центр был оснащен самым современным по тем временам оборудованием. Само здание на 1500 коек было еще советского образца, но внутренняя отделка операционных с моющимися панелями на стенах, отъезжающими дверями, оснащение современными «цейсовскими» микроскопами, «гейдеровскими» инструментами, «шторцевским» оборудованием были выше всяких похвал. Эти работы выполнялись немцами «под ключ».
В том же году по приглашению фирмы Carl Zeiss, которая поставляла оборудование в Санкт-Петербургский офтальмологический центр, я с группой врачей и медсестёр поехал в Германию, в город Йена, осваивать новую технику. Это была уже объединенная Германия. Руководителей кафедр Йенского университета имени Фридриха Шиллера периода ГДР заменили на профессоров из ФРГ. Кафедрой офтальмологии с 1992 года стал заведовать профессор Юрген Штробель из знаменитого университета западногерманского города Гессена. Он активно внедрял новые стандарты офтальмологической помощи на восточногерманской земле и обучал меня несколько старомодной, «однорукой», технике факоэмульсификации. Его «фирменной» операцией была вторичная имплантация интраокулярной линзы (ИОЛ). Дело в том, что в ГДР широко применялся метод интракапсулярной экстракции катаракты без имплантации ИОЛ. Люди были вынуждены носить очки с толстыми стеклами, увеличивающими изображения и искажающими их, что неудобно. Штробель поставил на поток вторичную имплантацию интраокулярных линз. Поскольку в ходе криоэкстракции хрусталик удаляли, как правило, целиком, то капсулы не оставалось и зацепить искусственный было не за что. Профессор Штробель решал эту проблему минут за пять, с чрезвычайным изяществом. Он делал роговичный разрез, для уменьшения которого использовал факопрофильные ИОЛ из ПММА, размером 5×6 мм. Гибкие линзы ещё не получили широкого распространения. Он имплантировал ИОЛ в заднюю камеру и фиксировал её к радужке двумя 10-0 проленовыми швами по McCannel’у. Глаза становились псевдофакичными, а пациенты вполне счастливыми.
Из Йены я переехал в замечательный город Гейдельберг. Передвигаясь на поезде, я почувствовал разницу между восточными и западными землями Германии, которая, говорят, ощущается и по сей день.
К тому моменту ГДР уже пять лет как перестала существовать, но следы остались.
Действительно, разница была заметна. В Гейдельберге меня принимало руководство фирмы “Storz” (вошедшей к концу ХХ века в состав компании Bausch&Lomb). В то время они сделали замечательный факоэмульсификатор на основе помпы Вентури – Storz Premier. Это был настоящий прорыв после имевшихся у нас в то время перистальтических аппаратов фирмы Geuder. Я увидел процесс производства микрохирургических инструментов. У меня до сих пор сохранились, некоторые из них, сделанные специально по моим рисункам, где на каждом пинцете нанесена гравировка Sergey Yu. Astakhov. Они по-прежнему в рабочем состоянии.
С Michel Puech. Париж, 2018 г.
Прошло 32 года, а они еще не устарели?
Конечно, для некоторых манипуляций они немного грубоваты, но они живы. Также как и совершенно потрясающие алмазные ножи, которые способны служить вечно, хотя при неумелом обращении могут стать одноразовыми. Они дороги мне как память, думаю, им со временем найдётся место в музее. Увидев производство, я понял, почему хорошие микрохирургические инструменты стоят дорого. Традиции качества начались еще со средневековых цехов оружейников. Позже, выражаясь современным языком, произошла конверсия, вместо мечей стали делать хирургические инструменты, потом – микрохирургические. На один пинцет могло уходить до половины трудового дня квалифицированного рабочего, настолько прецизионно это делалось. На Storz Premier я проработал почти 10 лет. Когда меня спрашивали, не пора ли перейти на что-то более современное, я отвечал: «Да ведь это работает!». Проблема компании Storz заключалась том, что они делали слишком качественный продукт, который не ломался, хотя морально устаревал.
В медицине имеет ли право на существование такое явление, как «привычка работать по старинке»? Доктор привык применять старую, но проверенную годами методику, использовать старое, но хорошо работающее оборудование. Главное – результат. Или это явление не касается медицины?
Ещё как касается! Вот пример. Вы знаете, что существуют разные формы глаукомы и великое множество антиглаукомных операций. Один известный американский глаукоматолог по фамилии Шугар сформулировал 10 правил хирургии глаукомы. Одно из десяти правил, которое касается того, какую операцию необходимо проводить пациенту, звучит примерно так: «Вне зависимости от формы и стадии глаукомы, нужно делать ту операцию, которой лучше владеет хирург». И это работает.
Сергей Юрьевич, наступает ли у врачей момент, когда после успешно проведенной операции ощущение исполненной благородной миссии сменяется простой мыслью: «Кто следующий?»
Я не большой любитель высоких слов. Они сильно девальвированы в последнее время. И думаю, что как раз ощущение «исполненной благородной миссии» довольно редко сменяет стандартный вопрос от том, кто следующий в операционном списке. Для адекватных профессионалов хирургия – это обычная работа, отточенное многолетней практикой ремесло. Хорошо если есть творческий элемент, но я бы не стал его сильно преувеличивать. В свое время, изучая голландскую, фламандскую и итальянскую живопись, читая о больших фабриках по производству картин, которые возглавляли Рембрандт, Рубенс, Микеланджело и Рафаэль, я понимал, что многое из того, что нам пытались внушить искусствоведы, к искусству имеет весьма условное отношение. Это был способ заработка, производство товара, который лишь изредка становился выдающимся произведением. Периодически я смотрю блог искусствоведа Сергея Никольского, который живет в Гронингене, и у меня с ним схожее мнение. Смотрите, в «золотой век» голландской живописи художниками, которых мы называем «малыми голландцами» написано более одного миллиона картин, причём в большинстве совсем не выдающихся («Малые голландцы» — условное название голландских художников XVII века, писавших небольшие, тщательно отделанные картины. Хотя они не представляли собой единой школы, их произведениям свойственны некоторые общие черты: отточенность техники, ясность композиции, тонкая нюансировка деталей» — Википедия). Теперь они высоко ценятся прежде всего потому, что сохранилось около 1% из этих работ. В детстве я, как и многие мои сверстники, собирал марки и рано понял, что ценность определяется не красотой или нарисованным на них номиналом, а количеством сохранившихся экземпляров.
Если Вы посмотрите, сколько в XVII веке, стоила картина того же Рембрандта, я уже не говорю о рядовых мастерах, то увидите, что она стоила дешевле, чем отделка комнаты богатого гражданина тиснеными кожаными обоями с позолотой. Картины мастеров поскромнее использовались как незатейливые детали интерьера, наподобие того современного массового «искусства», которое украшает стены приличных сетевых отелей. Помните, как в «Простоквашино»: «От этой картины на стене очень большая польза – она дырку на обоях загораживает». И только когда художник становился обеспеченным, у него появлялось время для творчества, которое, могло уже и не вдохновлять.
Офтальмохирургия – работа достойная и гуманная. В идеале хорошо, если ты не сильно зависишь от неё финансово. Приезжая в Соединенные Штаты, я видел, как офтальмологами работали представители из богатых семей, у которых были не только дорогие дома, спортивные автомобили, но собственные вертолеты и самолеты. Они могли не работать. Но работали, потому что выросли в баптистском поясе Америки. В их протестантской морали что-то генетически детерминированное сформировалось на поколения вперед, и эти доктора работали «из любви к ближнему». В Европе я такого не встречал.
Сейчас открывается много частных клиник, да и страховая медицина далеко не бесплатна. Платная медицина, конечно, допустима, но если наша работа претендует на какой-то элемент творчества, то её не должна определять только финансовая составляющая. Говорю это не потому, что я из советского прошлого. Работа в операционной не является прямой обязанностью заведующего кафедрой и руководителя клиники. Но на мою подготовку было потрачено много времени, сил и средств, меня хорошо учили, и я считаю, что обязан делиться знаниями и приобретённым опытом. Пока могу. Осознаю, однако, что на определённом этапе в операционную ходить станет непросто. Уже есть первые симптомы. В отличие от ещё недавнего прошлого уже без особого рвения стремлюсь осваивать новую технику. Например, с трудом перехожу на систему NGENUITY. У меня отличный «цейсовский» операционный микроскоп LUMERA 700, мне удобно и привычно на нем работать. Известно, что любой переход от старых проверенных технологий к новым связан, на этапе освоения, с увеличением количества осложнений. Например, переход от хорошо освоенной экстракапсулярной экстракции катаракты к факоэмульсификации приводил к увеличению количества случаев разрыва капсулы и выпадения стекловидного тела. Спрашивается, зачем, когда у тебя хорошие результаты, нужно осваивать что-то новое? На этот вопрос есть простой ответ: «Отсутствие прогресса – это регресс».
С Henri Chibret, руководителем компании Thea
Вы упомянули о том, что Вас хорошо учили. Или Вы хорошо учились?
У меня есть товарищ, который не получил научных званий, но по своей эрудиции может дать фору многим академикам. У него три высших образования. Он прекрасно учился, был старостой нашей группы. Теперь он периодически воспитывает моих детей, внушая им, что если делаешь что-то, делай это хорошо, если учиться, то только на высший балл. Иначе смысла нет. Он понимает, что разница между четверкой и пятеркой не такая большая, между четверкой и тройкой – колоссальная, между тройкой и двойкой тоже небольшая.
У меня диплом с отличием. За годы обучения в институте получил только две четверки. Одну по патологической анатомии, другую – по марксистско-ленинской философии, которая теперь и философией то не считается. Всё меняется. Боюсь, однако, что сейчас по балльно-рейтинговой системе я бы не сильно успевал.
