Интервью с профессором кафедры офтальмологии Российской медицинской академии непрерывного профессионального образования (РМАНПО), доктором медицинских наук, профессором Игорем Борисовичем Алексеевым
Игорь Борисович, Вы поступили во 2-й медицинский институт в 1980 году, в период застоя, окончили институт, когда уже набирали обороты перестройка и гласность. Смена политических режимов Брежнев – Андропов – Черненко – Горбачев каким-либо образом влияла на процесс обучения? На настроение студентов?
Да, было время… Прошло уже 40 лет с момента окончания института. Конечно, жизнь в Советском Союзе сильно отличалась от жизни в современной России. И брежневские времена – это был, пожалуй, самый счастливый и беззаботный период. Существовала твердая вера в светлое будущее. По крайней мере в Москве жизнь была прекрасна и удивительна! Это ощущение было вызвано заботой со стороны государства, чувствовалось в настроениях людей. А затем началась так называемая «гонка на лафетах», когда один за другим ушли из жизни Брежнев, Андропов, Черненко. Студенчество, как наиболее остро реагирующая на перемены часть общества, обсуждало изменения, происходящие в стране, переживало по поводу его будущего. Но, честно говоря, кардинальных изменений в студенческой жизни не произошло. До стагнации в экономике было еще довольно далеко, стипендия оставалась на прежнем уровне. Единственное, в период правления Андропова стали закручивать гайки в плане дисциплины, однако это не больно-таки отразилось на студенческой жизни: пирушки, вечеринки никуда не делись. Мы, в отличие от нынешнего поколения студентов, не были сильно политизированы. Конечно, разговоры какие-то велись, но полярного разделения как в нынешние времена – одни «за…», другие «против…» — не было. Каждый имел свое собственное мнение, но кардинально, на мой взгляд, позиции студентов друг от друга не отличались. Мы выросли и воспитывались в одной стране. Надо сказать, что в те годы воспитанию детей и молодежи уделялось достаточно серьезное внимание и антагонизма между нами не возникало.
Будущее отечественной медицины
После прихода к власти Горбачева началось некое брожение, вызванное в немалой степени так называемой «борьбой с пьянством и алкоголизмом», когда в Молдавии, Грузии, Краснодарском крае, Крыму вырубались виноградники. Я помню, что политика руководства страны в этом направлении вызывала бурю негодования в обществе и, в частности, в студенческой среде. Что было, то было. Но на процесс обучения перемены в стране не оказывали ни малейшего влияния. Советская система обучения в медицинских ВУЗах, очень хорошая система, с прекрасными клиническим базами, хорошо отлаженным механизмом поощрений и взысканий, продолжала существовать. Тем или иным способом нас заставляли учится. Кто-то больше отдавался учебе, кто-то меньше. Но прошло время, мы окончили институт, получили дипломы врачей, разъехались кто куда… Насколько я знаю, очень многие выпускники нашего курса уехали за границу: в Израиль, в Америку, в Европу, устроились врачами, хорошо себя чувствуют.
Вы упомянули о системе поощрений и взысканий. Не могли бы Вы подробнее остановиться на том, как в советском медицинском ВУЗе поощряли студентов к учебе.
Существовала система отработок, проверок, поощрений. В середине 80-х годов стипендия была 40 рублей в месяц, по тем временам вполне достойные деньги. Это не сегодняшние 2-3 тысячи рублей, которые вообще ничего не значат. А на 40 рублей можно было что-то себе позволить. То есть «кнут и пряник» в советское время вполне себе работали, при этом «пряник» достойный, и «кнут» болезненный. Конечно, мы старались: ходили на кружки, дежурили, к чему-то стремились, в свободное время любили повеселиться на дискотеках, а о политике, как сейчас, особо не задумывались.
Вы, наверняка, помните преподавателей, к кому Вы ходили на лекции с особым удовольствием.
Помню, конечно. Лекции по физиологии высшей нервной деятельности читал завкафедрой нормальной физиологии член-корреспондент АМН, профессор Григорий Иванович Косицкий. На его лекции ходили не только по расписанию, но и студенты других курсов и факультетов. Многие лекции профессора кончались аплодисментами. Прекрасным лектором по судебной медицине был профессор Виталий Николаевич Крюков. Как он читал лекции! Его можно было дословно записывать и публиковать. Каждая лекция напоминала детективную историю. Его занятия никто не пропускал, все сидели буквально, раскрыв рты и затаив дыхание. Помню атмосферу детективного романа, который читается вслух, в лицах, в конце которого аудитория дружно выдыхала.
Слайды в то время еще не демонстрировали?
Тогда презентаций еще не было. Кто-то на доске писал формулы, кто-то показывал плакатики. Однако устный жанр лектора у некоторых педагогов был отработан просто ювелирно: артистизм, интонации, подача материала таким образом, чтобы не только донести, но и заинтересовать студента. Я уже больше 30 лет читаю лекции в институте усовершенствования врачей, и иногда меня посещает мысль, что работать со студентами я бы не смог. Это гораздо тяжелее, чем преподавать врачам.
Можно ли сказать, что студенческие годы – один из лучших, если не лучший, период Вашей жизни?
Конечно, конечно! Наверное, у всех людей студенчество связано с самыми приятными воспоминаниями.
Игорь Борисович, в 1986 году сразу после окончания 2-го меда Вы поступили в клиническую ординатуру МНИИ глазных болезней им. Гельмгольца. Была ли у Вас возможность подработки?
Во время учебы в ординатуре я там же, в институте Гельмгольца, подрабатывал на полставки в отделении неотложной помощи. В институте в отделе травматологии и реконструктивной хирургии научным сотрудником работала моя сестра. Периодически она заступала на дежурство в качестве ответственного хирурга. И Роза Александровна Гундорова, руководитель отдела, разрешила мне дежурить вместо сестры. Таким образом, я дежурил и в неотложке, и в «травме». Такая интенсивная практика в качестве лечащего врача и хирурга мне очень-очень сильно нравилась, что, безусловно, оказало серьезное влияние на мое становление в качестве специалиста-профессионала. В конце 1980-х годов отделами заведовали такие гранды отечественной советской офтальмологии, как Лев Абрамович Кацнельсон, Роза Александровна Гундорова, Алевтина Федоровна Бровкина, Александра Васильевна Хватова, Эдуард Сергеевич Аветисов, Евсей Соломонович Вайнштейн, Феликс Ефимович Фридман, Юрий Захарьевич Розенблюм. Они в понятной, доходчивой форме доносили азы офтальмологии по своим узким направлениям, всегда были готовы ответить на любые вопросы молодых специалистов.
В то время, как поется в известной песне, «все еще живы»…
Вы правы. Ординатуру я вспоминаю с огромным удовольствием и даже с ностальгией. Там же в институте Гельмгольца я познакомился со многими теперешними профессорами: Еленой Петровной Тарутта, с нынешним директором, Владимиром Владимировичем Нероевым, Екатериной Валерьяновной Ченцовой, Татьяной Борисовной Кругловой, Людмилой Анатольевной Катаргиной и многими другими офтальмологами. Мы тесно общались, чему в немалой степени способствовала теплая, почти дружеская атмосфера, царившая в институте.
Скажите, пожалуйста, были случаи, с которыми Вам, молодому доктору-дежуранту, не хотелось бы сталкиваться?
Поскольку институт Гельмгольца находится в самом центре Москвы, туда со всего города свозили неотложную «травму». В начале 1990-х годов в Москве сложилась непростая криминальная обстановка, что определило специфику глазного травматизма, например, ожоги после применения газовых баллончиков. Помню, однажды мне выпало дежурить в новогоднюю ночь, когда было много случаев контузий пробками от шампанского, повреждений глаз петардами. Сейчас, слава богу, такого уже нет, и криминальной травмы стало значительно меньше. Центр тяжести сместился в сторону бытовой травмы, когда повреждение органа зрения возникает, например, в результате несоблюдения техники безопасности. А в 90-е годы, как я уже сказал, было много «криминала», и люди часто оставались инвалидами.
А если вернуться в день сегодняшний?
Жизнь такая, какая она есть. Сегодня практически идет война. Мы здесь, в Боткинской больнице, видим меньше, но и к нам поступают пациенты после военной травмы уже прооперированные, с осложнениями, с афакией, вторичной глаукомой. Приходится оперировать, лечить, выхаживать таких пациентов. Это уже совсем другое: это военная травма, которая, к сожалению, нашему обществу еще выйдет боком. Страдают молодые мужчины, многие из которых становятся инвалидами по зрению, поскольку взрывные травмы, как правило, поражают оба глаза. На сегодняшний день это очень серьезная проблема, хотя должен сказать, военные офтальмологи в лечении таких пациентов добиваются значительных результатов. Но и офтальмологи Боткинской больницы вносят свой посильный вклад: отправляются в Донецк, Луганск, где оперируют нуждающихся в помощи людей. Но не все можно исправить, что испорчено, к сожалению… И, конечно, хочется, чтобы этого не просто было меньше, а чтобы не было вообще.
Игорь Борисович, Ваша кандидатская диссертация касалась темы годности к вождению автотранспорта после операции радиальной кератотомии. К каким выводам Вы пришли? Двум моим знакомым была сделана РК в конце 90-х годов. Один уже давно не садится за руль с наступлением сумерек, другой ездит без проблем в любое время дня и ночи. Прокомментируйте, пожалуйста.
Тему кандидатской диссертации мне предложила тогдашний директор Института им. Гельмгольца Элеонора Валентиновна Егорова. Возникла интересная ситуация: у меня было два научных руководителя – Элеонора Валентиновна и Юрий Захарьевич Розенблюм. Выводы, к которым мы пришли в результате исследований, звучали приблизительно так: передняя радиальная кератотомия в значительной степени изменяет качество зрения, может оказывать сильное воздействие на сумеречное зрение и темновую адаптацию у подавляющего большинства пациентов. Сейчас появились более безопасные и более предсказуемые технологии оптической коррекции миопии с применением эксимерных лазеров. Но в то время, я помню, обсуждался вопрос (правда, кулуарно) о том, что со временем пациенты, которым была сделана РК, «повзрослеют», перейдут в более старшую возрастную категорию, при этом оставалось непонятным, каким образом проявятся возрастные заболевания у людей, перенесших переднюю радиальную кератотомию. Действительно, на сегодняшний день у таких пациентов возникают известные сложности при диагностике определенных заболеваний, например, при интерпретации уровня внутриглазного давления при диагностике глаукомы, расчете оптической силы искусственного хрусталика. Можно перечислять довольно много проблем, которые, к сожалению, могут возникнуть в связи с проведенной когда-то передней радиальной кератотомией. Тем не менее, эра РК, которая была, честно говоря, очень бурной не только в Советском Союзе, но и в Китае, США, многих других странах, и сейчас мы сталкиваемся с последствиями, которые в значительной степени осложняют жизнь очень многим людям. Должен сказать, что и эксимерлазерная коррекция зрения, скорее всего, имеет свои определенные нюансы. Не скажу, что они настолько негативные. Эксимерлазерная коррекция аметропий является более прогнозируемой и прецизионной операцией, стоит на более высокой ступени безопасности и эффективности. Однако никто не отменял необходимость строгого соблюдения показаний и противопоказаний, аккуратного отношения к самому вмешательству. Хирургия есть хирургия тем более, что речь идет о вмешательстве на практически здоровых глазах. А передняя радиальная кератотомия – это уже история, которая оставила нам такой интересный след.
Вы говорили об эксимерлазерных методиках коррекции аметропий. Насколько прогнозируемы результаты вмешательств с применением фемтосекундного лазера?
Фемтолазерные технологии представляют собой дальнейшее развитие лазерных методов коррекции аметропий. Я не считаю себя крупным специалистом в этой области знаний, но, как мне видится, движение идет в сторону большей предсказуемости результатов и безопасности. Самые главные показатели – безопасность и эффективность.
