Интервью с заведующим кафедрой офтальмологии, проректором по научной работе Санкт-Петербургского государственного педиатрического медицинского университета, доктором медицинских наук, профессором Владимиром Всеволодовичем Бржеским.
Профессор В.В. Бржеский
Владимир Всеволодович, готовясь к интервью, нашел информацию, которую не мог обойти: «Некоторые исследователи называют Бржеских – «хорошей польской фамилией», но сами члены семьи не считали себя чисто польскими. Это были «малорусские или западно-русские помещики». Что Вы знаете о происхождении своей фамилии?
Честно признаться, я мало знаю о происхождении своей фамилии. Слышал, что дед по отцовской линии, поляк, имел двойное имя, по-моему, Юрий-Георгий. Отец родился на Украине, в Конотопе Сумской области, там же родилась и похоронена бабушка. Так что мои предки скорее всего оттуда. Вспоминаю один интересный момент. У моего деда увели первую жену. И увел Амвросий Максимилианович Бучма, который стоял у истоков украинского театра (советский и украинский актер и режиссер тетра и кино, театральный педагог, народный артист СССР, лауреат двух Сталинских премий, один из основателей украинского искусства театра и кино XX века — Википедия). Так что видите, соприкосновения со знаменитыми людьми у нашей семьи были!
Если позволите, еще одни вопрос, касающийся Вашей семьи. Отчество Вашего папы не Витольдович?
Я знаю, о ком Вы говорите: доктор, историк из Белоруссии.
Да, доктор Витольд Чеславович Бржеский, помимо врачебной практики, много лет посвятил историографии советской медицины.
Витольд Чеславович – наш однофамилец. Они с моим отцом, Всеволодом Георгиевичем, одно время даже состояли в дружеской переписке.
Ваш папа – врач-офтальмолог, Вы пошли по его стопам. Существует ли династия врачей Бржеских?
Династия врачей Бржеских уходит не дальше папы. Дед был инженером на Конотопском паровозовагоноремонтном заводе (КПВРЗ), в 1937 году был отправлен «в известном направлении» и погиб под Магаданом. То есть первым врачом, врачом-офтальмологом, был отец, я – второй. Мама, Элла Павловна, родилась в Кемерово, по специальности микробиолог, врач-лаборант. Жена, Ирина Вячеславовна, – офтальмолог.
В отличие от Ваших коллег, военных врачей (в прошлом или в настоящем), в которых нет-нет, да и проглянет «армейская жилка», Вы оставляете впечатление человека сугубо гражданского. Легко ли Вам было учиться в Военно-медицинской академии, с присущими армейскому учреждению порядками – казарма, жизнь по уставу?
Вы знаете, я вырос в нормальной советской семье, в которой не культивировалась строжайшая дисциплина, но и не было места расхлябанности. В 16 лет, когда характер еще не сформировался, попал в армейскую среду, и мне было легко. Я оказался среди своих: практически все ребята после школы, многие приехали из Алма-Аты, где служил отец, среди первокурсников нашлись знакомые и друзья. Мы держались друг друга, друг друга поддерживали, и через какое-то время пребывания в академии для нас уже не существовало иного способа существования, кроме армии.
Может показаться странным, но сложности возникали значительно позже, когда я вернулся в академию, отслужив в армии порядочный срок. Это касалось общения с «серьезными» пациентами – полковниками, генералами. У меня не всегда складывались нормальные отношения с таким контингентом. В этих случаях подставляли плечо коллеги, служившие много лет в войсках и знавшие «волшебные слова». Потом появились седины, и никто уже не спрашивал, кто курсант, а кто преподаватель.
Неужели, попадая на больничную койку, меняя китель с большим звездами на казенный халат, люди продолжают «строить» докторов, от которых зависит здоровье и жизнь?
«Строить», пожалуй, слишком сильно сказано, но некий напор в отношениях с докторами некоторые товарищи себе позволяли. Так скажу: они гордо несут свои заслуженные звания. Сложности возникали и с солдатами-«афганцами». Часто взбудораженные, разболтанные, и усмирять их по ночам приходилось всерьез. Слава богу, что не застал «чеченцев» и «сирийцев». С «чеченцами» я общался на Кавказе, где проходил службу, но там они были еще «нормальные». Но попадая в спокойную обстановку гражданской жизни, ребята часто срываются, позволяют себе материться на сестер, на персонал. «Мы – герои, автомат в руках держали!» Мы тоже держали в руках автомат, только не кричим об этом.
Владимир Всеволодович, Вы с особой теплотой вспоминаете свое участие в работе курсантского военно-научного кружка. Вспомните, пожалуйста, какими научными направлениями занимались курсанты Вашего набора? Применялись ли результаты исследований в клинической практике?
На кафедре офтальмологии этому вопросу уделялось очень серьезное внимание. Общее руководство работой кружка или ВНОС (военно-научное общество слушателей) осуществлял профессор В.В. Волков, занятия вели профессора Е.Е. Сомов, Л.И. Балашевич. Уровень курсантских работ был значительно выше студенческих работ в гражданских ВУЗах. Мы всегда побеждали на межвузовских конференциях. Среди бывших кружковцев могу назвать профессора И.Б. Максимова, дослужившегося до генерала и занимавшего должность начальника госпиталя им. Бурденко, профессора Э.В. Бойко, к.м.н. С.Ю. Голубева, Героя России И.А. Милютина, Ю.И. Пирогова. Более того, некоторое время назад И.Б. Максимов, Э.В. Бойко, А.Н. Куликов и Ваш покорный слуга участвовали в конкурсе на членов-корреспондентов РАН. Правда, ни один из нас не прошел, но можно судить об уровне военно-научного кружка слушателей кафедры в те годы.
Что касается научных направлений, я, например, занимался биохимией слезной жидкости. Кроме того, нам поручали вести параллельные исследования, и мы справлялись: публиковали статьи в профильных журналах, получали патенты на изобретения. Могу без ложности скромности сказать, что вклад кружковцев в развитие отечественной офтальмологии был весомым. По количеству публикаций курсант мог сравниться с современным аспирантом. В те годы не существовало индексов Хирша и прочих наукометрических показателей, но по количеству публикаций, изобретений, докладов на научных конференциях курсанты академии были вне конкуренции, по крайней мере, здесь, в Питере.
Скажите, чем можно объяснить лидерство курсантов академии? Потому что это было Ваше поколение кружковцев, или благодаря системе преподавания, установившейся много десятилетий назад? Сегодня, на Ваш взгляд, уровень научной подготовки курсантов продолжает оставаться высоким?
Скорее да, чем нет. Я сужу по уровню подготовки курсантов, с кем мне приходится общаться. Что касается нашего поколения курсантов, думаю, так совпало. Однако практически все преподаватели кафедры, за редким исключением, бывшие кружковцы, поддерживающие работу ВНОС на серьезном научном уровне. Только не подумайте, что причина кроется исключительно в академическом прошлом преподавателей. В числе наших наставников были и выпускники гражданских ВУЗов, которых мы вспоминаем с чувством глубокой благодарности. Например, Роман Леонидович Трояновский, выпускник Кубанского государственного медицинского института имени Красной Армии. Он был не просто профессором на кафедре, Роман Леонидович являлся учителем по хирургии для большинства молодых докторов. Хотя и «не совсем академический»!
После окончания Военно-медицинской академии Вы служили в Среднеазиатском военном округе. Какие эпизоды об этом периоде остались в Вашей памяти?
После окончания академии меня направили в Среднеазиатский военный округ в звании «лейтенант» на должность начальника медицинской службы ОБАТО, отдельного батальона аэродромно-технического обеспечения. Приходилось заниматься больными солдатами, мотаться по госпиталям. Ранений, к счастью, не было. В основном случались острые заболевания, «острый живот».
В парадном строю
«Острый живот» объясняется регионом?
О-о-о! В начале осени, в сентябре, разгар сезона арбузов. Конечно, солдаты нещадно их воровали прямо с бахчи. В качестве удобрения использовали дешевую селитру, что и вызывало поголовное отравление. Дело осложнялось тем, что по клинике «острый живот» сильно напоминал приступ аппендицита, включая симптомы раздражения брюшины. Но мы научились отличать одно от другого и понимали, что причина заболевания кроется в селитре.
Занимались еще тем, что с помощью дымовых шашек боролись с мухами в туалетах, снимали пробы пищи, гоняли работников столовой, заставляя наводить порядок на кухне. Однажды пришлось всерьез повоевать с начпродом Среднеазиатского военного округа, который потом жаловался моему вышестоящему начальству на «борзого лейтенанта». Но мы знали «волшебные слова», предлагали изложить на бумаге, что «вы не готовы выполнить наши требования».
Мы с командиром батальона были единственными офицерами, окончившими академию. Он – Военно-воздушную академию имени Ю.А. Гагарина в Москве, я – Военно-медицинскую имени С.М. Кирова в Ленинграде. То есть мы, два «академика» старались поддерживать друг друга.
В 1990 году Вы успешно защитили кандидатскую диссертации на тему «Слезная жидкость в диагностике повреждений и заболеваний глаз». Какие знаковые результаты в исследовании заболеваний глазной поверхности были достигнуты за 35 лет?
Я защитил диссертацию досрочно, за два года вместо положенных в адъюнктуре трех. Это стало возможным во многом благодаря работе во ВНОС, где я процентов на 70 собрал необходимый для дальнейших исследований материал.
Собирая материал, Вы думали уже о кандидатской?
Конечно. Профессор Е.Е. Сомов, мой научный наставник, всячески меня настраивал на подготовку кандидатской диссертации. Он вел меня в научном плане по жизни, затем пригласил в академию на кафедру. Мы простились с ним в сентябре минувшего года, когда он ушел из жизни…
Моя кандидатская, по сути, послужила началом цикла работ по синдрому «сухого глаза». Руководителем этого направления и моим научным руководителем был профессор В.В. Волков. Это были первые работы по данной тематике в стране. Важное значение имело использование слезы в качестве диагностикума на исследование глюкозы. До этого применялись простые диагностикумы (полоски) для определения глюкозы в моче, в частности, Биофан-Г. Такие же полоски использовались нами для определения глазных перфораций. Бывают ситуации, когда ранка в роговице настолько мала, что нельзя определить, сквозная она или несквозная. То есть бывают случаи, когда визуально нельзя определить со 100-процентной уверенностью наличие перфорации. Как известно, концентрация глюкозы во внутриглазной жидкости очень высокая, в 20 раз выше, чем в слезе. В случае возникновения перфорации ВГЖ, находящаяся под высоким давлением, выдавливается через микроперфорацию, что повышает концентрацию глюкозы в слезе. Мы касались полоской слезы, и изменение цвета полоски свидетельствовало о наличии перфорации. Мы использовали этот метод в течение многих лет, сейчас появились другие методики.
Страницы: 1 2
