Причина была в «его руках», или существовавшие на тот период технологии просто не позволяли хирургу выполнить операцию быстрее?
Наверное, в этом случае сыграл свою роль и сложный клинический случай пациента, и, не побоюсь этого слова, отношение к нам, как к «папуасам». Подавляющее большинство иностранных, западных специалистов еще не так давно считали, что у нас по улицам разгуливают медведи, рекой льется водка, бренчит балалайка, и никто ничего не умеет.
Медведи как раз разгуливают по улицам некоторых городов Америки. Ну, это к слову… Меня всегда занимал вопрос: откуда пошло такое отношение?
Я часто задаю молодым докторам такой вопрос: «Вы, если помните, на первом курсе изучали анатомию, а на каком году обучения вы изучали ультразвук?» Мало кто помнит, поскольку теме ультразвука уделялось от силы два занятия в курсе по лучевой диагностике. Хотя ультразвук должен даваться вместе с анатомией, чтобы студенты не только могли видеть ткани «в живую», но и представлять, как они выглядят при ультразвуковом исследовании. Это должно входить в образовательную базу. Равно как и в базу методики преподавания. У нас есть собственные хирургические школы, колоссальный опыт, немного забытые учителя, которые внесли колоссальный вклад в развитие каждой специальности, будь то офтальмология, челюстно-лицевая хирургия, классическая хирургия, онкология. Это должно закладываться в менталитет молодых специалистов. И тогда, спустя какое-то время, у нас выработается нормальное восприятие тезиса о том, что мы все занимаемся одним общим делом. А не то, что мы находимся на придонном уровне, а к нам приезжают иностранные «звезды». Конечно, в каждой специальности есть абсолютно уникальные специалисты: хирурги, публицисты, ораторы, художники. Все мы разные, в этом и кроется интерес.
Кандидатская диссертация в определенной степени явилась следствием Вашей хирургической деятельности. Верно?
В том числе и хирургической работы, конечно. Кандидатская диссертация была защищена в 1994 году. В ней речь шла о формировании культи с использованием силиконового имплантата, но самое главное ‒ с применением хирургической методики — эвисцерации, резекции заднего полюса глаза и неврэктомии, в переводе на современный терминологический язык. Если помните, в тот период времени институт им. Гельмгольца считался фаворитом в области лечения травмы глаза и орбиты. Заведовала отделом травмы профессор Роза Александровна Гундорова. Как же она меня критиковала буквально на каждой научной конференции, считая, что всем надо проводить только энуклеацию и имплантировать углеродный войлок. Я ей отвечал, что буду ставить черный углерод, когда он будем белым. И потом глаз имеет форму шара, он круглый, он не имеет форму диска, как кусок войлока. Представляете, будучи сотрудником МНТК я выступил против профессора Гундоровой! Понятно, что со стороны Святослава Николаевича была негласная поддержка. Но на трибуне стоял не он, а я, что было равносильно амбразуре. Я фактически менял психологию микрохирургов, занимающихся окулопластической хирургией. В сегодняшнем выступлении профессор И.А. Филатова (руководитель отдела пластической хирургии и глазного протезирования ФГБУ «НМИЦ глазных болезней им. Гельмгольца» — прим. ред.) показала, что в 1990-е годы в институте преобладали энуклеации и только годами позже, благодаря результатам в том числе и моей исследовательской и клинической работы, стали переходить к более щадящим, более технологичным методикам операции.
То есть речь шла об органосохранных операциях?
Безусловно! Сохраняется склера, сохраняются прямые, косые мышцы, то есть полностью опорно-двигательный аппарат. Моим вторым консультантом по докторской диссертации был профессор Лев Иванович Валуев из Института нефтехимического синтеза им. А.В. Топчиева РАН. Мы разработали целый класс новых гидрофильных полимеров, которые я использовал для реконструкции орбиты. Новые полимеры также применялись в формировании культи, реконструкции стенок и коррекции мягких тканей орбиты. Более того, как Вы знаете, сейчас линзы имплантируются через инжектор, а я уже в то время ставил «шарики» через мною разработанный и запатентованный орбитальный инжектор. Имплантаты были эластичными, вводились в склеральную капсулу через малый разрез склеры и внутри капсулы расправлялись до определенного размера. С помощью нашего инжектора мы могли имплантировать гидрогелевые сферы с шагом 0,5 мм в диаметре. Почему? Стеклодув изготавливал индивидуальную пресс-форму, при этом мог сделать на заказ любой нужный диаметр потому, что по моему глубокому убеждению, каждый пациент — индивидуален, к нему нельзя относиться шаблонно. Мы же не можем всем ставить одинаковые искусственные хрусталики с одной диоптрийностью. Ведь это логично. Но Вы думаете, что так и происходит? В подавляющем большинстве случаев ставят одинаковый диаметр и, главное, учат тому, что надо ставить одинаковый диаметр. Какой будет при этом косметический результат протезирования! Грустно…
Скажите, пожалуйста, почему в МНТК не был сформирован отдел челюстно-лицевой хирургии?
В свое время в 2001 году уже после защиты докторской диссертации, мне доверили организацию в МНТК «Микрохирургия глаза» подразделения, которое сейчас носит название «отдел реконструктивно-пластической хирургии, онкологии и глазного протезирования».
В 2006 году Вы перешли на работу в НИИГБ. Как складывалась Ваша дальнейшая профессиональная деятельность? Вы попали в отдел к Белоглазову, я правильно понимаю?
Да, Вы правильно понимаете. В НИИГБ я работал с профессором Владимиром Георгиевичем Белоглазовым, создателем школы эндоназального лечения патологии слезного аппарата. Хоть я и офтальмолог, у меня был немалый собственный опыт проведения эндоназальных вмешательств. В институте (НИИГБ) в тот период три хирурга выполняли дакриоцисториностомию: Белоглазов, Гаджи и я. В какой-то год я остался летом работать в институте, и в сентябре Владимир Георгиевич собирает совещание, зачитывает сводку о количестве выполненных операций: Белоглазов – 3, Гаджи – 9, Давыдов – 32. «Как это так? Почему так много?» — задает мне вопрос Белоглазов. Откровенно говоря, его вопрос загнал меня в тупик. «Я старался помочь, мне хотелось сделать больше», — был мой ответ.
Чем объяснить такой вопрос?
На самом деле, все очень просто: все были в отпусках, мне будучи одному пришлось работать интенсивнее, чем обычно.
Параллельно с работой в НИИГБ я посещал ЦНИИС и ЧЛХ, который располагался по соседству с ул. Россолимо, на улице Тимура Фрунзе. Меня туда пригласил известный профессор Александр Иванович Неробеев, руководитель клиники челюстно-лицевой хирургии, выдающийся хирург. У него я прошел полную подготовку по челюстно-лицевой хирургии. Помимо этого, учился у профессора Людмилы Арсентьевны Брусовой по применению силиконовых имплантов на лице – челюсти, нос, веки, орбита и т.д. Так началась моя серьезная подготовка по пластической хирургии. Фундаментальная подготовка по ЧЛХ позволила мне в последующем перейти на кафедру ЧЛХ профессором, и уже там продолжить свое профессиональное развитие.
Там же мне было присвоено ВАКовское звание «профессор».
«Век живи – век учись» ‒ это про Вас.
Безусловно. И даже сейчас, работая в институте Герцена по специальности «пластическая хирургия», я прошел подготовку по онкологии. У меня была уже соответствующая подготовка и раньше. Когда в 2001 году мы открывали отдел реконструктивной и пластической хирургии, онкологии и глазного протезирования в МНТК, я прошел курс по онкологии и получил соответствующий сертификат.
