Вы им стали, и какие на Вас были возложены обязанности?
Я поступил в клиническую ординатуру и из предложенных мне вариантов ‒ рефракция, катаракта, передняя радиальная дозированная кератотомия ‒ я выбрал наиболее «сложный» отдел патологии оперированного глаза, которым заведовал тогда профессор Ярослав Иосифович Глинчук. Отдел занимался сложнейшими отслойками, травмами, выполнялись различные хирургические вмешательства, в том числе субтотальная витрэктомия. В 1990 году под руководством Я.И. Глинчука совместно с В.Г. Сидоренко мы впервые применили перфторорганическое соединение (ПФОС) для поднятия люксированного хрусталика. После субтотальной витрэктомии ввели ПФОС и хрусталик «всплыл». Это была первая операция такого рода в стране, и я ассистировал, еще будучи ординатором. Большую часть времени я проводил в институте, буквально дневал и ночевал: делал витрэктомии, оперировал катаракты с имплантацией ИОЛ самых различных моделей, факоэмульсификации на итальянских аппаратах Opticon, затем SROTZ, плюс собственная научная работа, написание статей, доклады на утренних и пятничных конференциях, ведение большого числа пациентов – но это было безумно интересно и увлекательно! Надо сказать, что институт (МНТК МГ) был структурирован по разделам; по каждому разделу работали два отдела, чтобы обеспечить внутреннюю конкуренцию. Представляете? Уже в те годы! Кроме того, существовал отдел лечебного контроля. Вся эта структура была создана для того, чтобы сотрудники работали быстро, эффективно, КАЧЕСТВЕННО и РЕЗУЛЬТАТИВНО, поскольку оплата труда напрямую зависела от результата работы. А зарплаты сотрудников МНТК по сравнению с окладами, принятыми в российской медицине, были просто несопоставимы.
Моя активность привела к тому, что за несколько месяцев до окончания ординатуры меня пригласил к себе Святослав Николаевич и предложил занять должность заведующего оперблоком головной организации. Операционный блок МНТК в те годы это – 8 операционных залов по 2 микроскопа в каждом, 3500 операций в месяц. Я обещал подумать…
Смешно!
Подумал, пришел на следующий день и сказал, что согласен. Таким образом, еще до окончания ординатуры я стал заведующим оперблоком — руководителем структурного подразделения, которое по праву считается „сердцем“ института, ключевым подразделением, от работы которого напрямую зависит его деятельность.
Лихое начало!
Конечно, речь шла об оснащении оперблока, а значит и хирургов института самым лучшим и самым передовым на тот период времени оборудованием и расходными материалами. Вся аппаратура покупалось за валюту, которую институт зарабатывал самостоятельно за лечение иностранных пациентов. Руководство доверяло мне участвовать в подборе, формировании спецификации, участвовать в подготовке контрактов на закупку операционного оборудования, микроскопов, инструментов и шовного материала для головной организации и филиалов, а лучшие отечественные хирурги творили на этой аппаратуре настоящие чудеса. Мы были мировой клиникой!
Какие организационные рамки ограничивали Вас как заведующего оперблоком?
Подобный вопрос я задал Святославу Николаевичу. «Главное, чтобы все работало», — такой был ответ. Это означало, что и коллектив, и оборудование должны работать как часы. Уникальность оперблока состояла в том, что каждый микроскоп на тот период времени был оснащен видеокамерой и микрофоном; причем была обратная связь. В кабинете у Федорова вся стена была в мониторах, и шеф в любой момент мог подключиться к оперирующему хирургу и проконтролировать ход вмешательства. Конечно, у некоторых это вызывало тремор. В своем кабинете через монитор я также мог подключится к любому микроскопу. Шеф очень любил демонстрировать «свою кухню» иностранным гостям.
Это первое, что безусловно давало определенные преимущества и возможности. Второй момент – я ему ассистировал. Опять же, это позволило познакомиться с очень известными людьми, которые приходили в институт и становились не только пациентами шефа, но и моими. Самое главное, моя должность давала возможность учиться, учиться у всех. Конечно, мне никто не мог отказать в просьбе поделиться тонкостями той или иной операции: ни по витреоретинальным вмешательствам, ни по катаракте, ни по глаукоме. Я видел, как оперируют маститые хирурги института, старался перенять их мастерство.
Ваше назначение не могло вызвать закулисных кривотолков: «Мол, молодой, да ранний…»?
Знаете, молодость дает одно большое преимущество — не обращать на это внимание! Будучи соискателем, я раньше всех защитил кандидатскую диссертацию, а в 33 года, еще при жизни Святослава Николаевича, защитил докторскую. Когда он пришел на банкет после моей защиты, где было человек 100, он сказал: «Дима, ничего не бойся, дерзай!»
У Вас была возможность видеть, как оперировали профессора и ассистировать им.
Я видел, как работали Валерий Дмитриевич Захаров, Леонид Феодосьевич Линник, Зинаида Ивановна Мороз, Александр Орестович Аксенов, Альбина Ивановна Ивашина, Людмила Николаевна Зубарева, Виктор Константинович Зуев – прекрасный, блестящий хирург! Он же является автором «отрицательных» линз для коррекции миопии высокой степени. После защиты кандидатской диссертации я работал у него в отделе, а чуть позже обратился к Святославу Николаевичу с просьбой позволить заниматься другими хирургическими вмешательствами. Федоров меня услышал. А что главное для молодого специалиста? Скорее, не помощь, а чтобы не мешали. Вот мне и не мешали.
Офтальмологический конгресс в Минске. Праздничный ужин. 2019 год.
Когда Вы наблюдали за руками маститых хирургов, у Вас иногда не возникали мысли: «А в этой ситуации я бы сделал по-другому»?
Разумеется. Это как в музыке, учитывая, что я несостоявшийся профессиональный музыкант. Любое произведение можно исполнить так, как написано в партитуре, но при этом ввести свои нюансы, оттенки, расставить чуть по-другому акценты. В хирургии это может быть легкое изменение положения рук, ускорение каких-то этапов, использование заранее продуманных манипуляций, позволяющих сократить время вмешательства, естественно, без ущерба качеству. Допустим, операцию, которую мой учитель по челюстно-лицевой хирургии профессор Людмила Арсентьевна Брусова из ЦНИИС и ЧЛХ выполняла за 4 часа, я, переняв ее мастерство и опыт, через какое-то время стал делать такие операции за 2 часа.
Понимаю. Но если бы Вы не увидели, как она оперирует в течение 4-х часов, не родился бы и Ваш «сокращенный» вариант вмешательства.
Конечно! На один из конгрессов, который состоялся лет 15 назад в ЦНИИС и ЧЛХ, был приглашен маститый американский пластический хирург. Операция была связана с нижней стенкой орбиты, сложной реконструкцией. Он оперировал 6 часов! Сейчас на подобную операцию у меня уходит меньше часа.
